Р.М.Марьяш. Калейдоскоп моей памяти. Глава шестая. Моя профессия — адвокат
Адвокатский вальс
Юлий Ким. Посвящен С. Калистратовой и Д.Каминской
Конечно, усилия тщетны
И им не вдолбить ничего:
Предметы для них беспредметны,
А белое просто черно.
Судье заодно с прокурором
Плевать на детальный разбор -
Им лишь бы прикрыть разговором
Готовый уже приговор.
Скорей всего, надобно просто
Дать меньше по сто девяностой,
Чем то, что, конечно, дадут.
Откуда ж берется охота,
Азарт, неподдельная страсть
Машинам доказывать что-то,
Властям корректировать власть?
Серьезные взрослые судьи,
Седины, морщины, семья...
Какие же это орудья?
То люди, как люди, как я!
Ведь правда моя очевидна,
Ведь белые нитки видать!
Ведь людям должно же быть стыдно
Таких же людей не понять!
Ой, правое русское слово -
Луч света в кромешной ночи!
И все будет вечно хреново,
И все же ты вечно звучи!
Памятно опубликованное в сентябре 1977 года в еженедельнике «Неделя» (приложение к газете «Известия») Из интервью Я. С. Киселева газете «Извести» (1977):
Корреспондент: Какую бы вы назвали самую характерную черту советского адвоката?
Киселев: Веру в справедливость, способность воспринимать несправедливость как личную беду.
«Я была связана законами своей профессии, привыкла к ней, соблюдала определенные нормы поведения: взаимную толерантность с коллегами, доверительность отношений с клиентами - руководствовалась принципом "не навреди" тем же, что и у врачей. Приняв на себя защиту обвиняемого, адвокат уже не вправе был от этого в дальнейшем отказаться, какие бы чувства он при этом ни испытывал. Иногда вина подзащитного была вполне очевидной и доказанной, но коль скоро он все отрицал, адвокату нельзя было соглашаться с обвинением, превращаясь во второго обвинителя, а следовало искать и находить пробелы и изъяны в следствии, подвергать сомнению доказательства. Это было неотъемлемой частью адвокатской этики, хотя порой ощущалось мною как сделка с собственной совестью. Мои симпатии или антипатии к личности подзащитного не должны были ни в коей мере влиять на позицию в суде. Далеко непросто бывало соблюдать при этом свой врожденный или воздвигнутый воспитанием нравственный предел. С этими правилами, однако, приходилось мириться.»
«Профессия адвоката в чем-то сродни актерской: она публична, обязывает постоянно быть подтянутой, собранной, стремиться к установлению контакта со слушателями, воздействовать на них, убеждать. Судебная трибуна - та же сцена, адвокат - одно из главных ее действующих лиц. Домашние дела или физические недомогания, собственное душевное неблагополучие, порой даже смерть близких не могут служить основанием для того, чтобы уклониться от дела, отменить заранее назначенный спектакль, именуемый судебным процессом. В мое время эти условия соблюдались неукоснительно.»
«Деятельность адвоката обычно воспринималась властью, как крючкотворство, как помеха правосудию, судьи позволяли себе обрывать адвокатов, делать им неучтивые, унизительные замечания и внушения.»
«Существовало постоянное напряжение, противостояние официальному государственному обвинению, ожидание возможных нареканий со стороны суда, прокуратуры за вольнодумство, за нарушение установленного порядка. Неосторожные, острые реплики, чересчур эмоциональные выступления защитника влекли за собой наказания: суды выносили частные определения в адрес провинившегося, за этим следовали беспощадные проработки, а нередко и исключение из коллегии адвокатов. Особенно суровой была атмосфера в судах в начале пятидесятых годов, когда я только начинала работать. Адвокатов тогда нередко прорабатывали за избранную ими позицию защиты, бывали даже предложения исключать из коллегии в тех случаях, когда адвокат в суде просил об оправдании своего подзащитного, а суд выносил обвинительный приговор.»
«Преимущества моей профессии были в том, что отношение окружающих, известность определялись не должностью, а, главным образом, личными качествами: трудолюбием, способностями, мастерством. Заработанных мною денег всегда хватало на то, чтобы быть материально независимой от властей и сохранить свое достоинство. Однако была другая зависимость, которой я порой тяготилась,- зависимость от клиента. В отличие от большинства профессий, оплачиваемых при советской власти государством, заработок адвоката складывался из гонораров, вносимых клиентами, или их родственниками в кассу юридической консультации. Существовала официальная такса- прейскурант юридических услуг, ограничивавшая размер гонорара. Получение денег непосредственно от клиента было запрещено и строго каралось. Однако параллельная оплата труда адвоката в обход кассы существовала всегда. Эти деньги, полученные сверх таксы, в адвокатской среде назывались "микст". Размер "микста" зависел от желания и возможностей клиентов, наиболее известные адвокаты назначали себе гонорар сами. Из материальной зависимости проистекала и зависимость нравственная: клиент, заплативший "микст", требовал порой от адвоката незаконных действий, рассчитывал на определенный результат. От клиента зависела и судьба адвоката. Недовольные исходом дела родственники осужденных жаловались на защитника, официально заявляли об уплаченном ему дополнительном гонораре, утверждали, что часть денег была якобы предназначена для подкупа судьи. Нередко осужденные становились врагами своих адвокатов. Но было немало и благодарных, которые ценили нелегкий труд своего защитника, его усилия, его роль в их судьбе. Они становились его постоянными клиентами, создавали ему известность.
В среде адвокатов бытовала шутка: за все годы работы было проведено в тюрьме и в исправительно-трудовых колониях столько часов, что этого хватило бы каждому из нас на солидный срок наказания. Там мы работали часто и подолгу, дышали спертым тюремным воздухом, пропитанным запахом хлорки и вареной капусты, ощущали замкнутость тюремного пространства; из камер в коридор проникало специфическое тюремное зловоние. За долгие годы я так и не привыкла к этим посещениям и всегда ощущала там напряжение. Приходилось часами беседовать со своими подзащитными, ежедневно вместе с ними знакомиться с многотомными уголовными делами, месяцами участвовать в закрытых процессах, проводившихся в здании тюрьмы. Обычно это были большие групповые дела, и конвоировать арестованных из тюрьмы в здание суда было хлопотно, да и небезопасно. Часто, таким путем избегали гласности, скрывали от населения подробности, компрометирующие систему власти.»
А с адвокатской той трибуны... (Рута Марьяш)
Посвящается К.Ерофеееву, а также всем советским и постсоветским адвокатам
кем выпало судьбою стать —
моя была иною стать,
да и пора была иная.
Такая мне досталась доля -
простой советский адвокат,
не беден ты, и не богат,
все беды сквозь тебя, все боли.
Бывало, и с души воротит,
но, коли взялся защищать,
то уж не вправе отказать,
и грех — не твой, твоя — забота.
Как часто горькую обиду,-
что заодно — и злостный вор
и ты — заядлый крючкотвор,
сглотнёшь и не покажешь виду...
Своя ли опечалит новость,
или постиг тебя недуг -
изгой среди Фемиды слуг -
трудись, и не за страх — за совесть.
Тебя, как волка, кормят ноги,
ты должен быть всегда готов
предстать под свет прожекторов —
очей придирчивых и строгих.
Твой шаг очерчен — влево, вправо,
нарушишь — залетишь в овраг,
кто нынче — друг, тот завтра — враг.
черту ты пересечь не вправе.
Но исключенья есть из правил,
и знали мы, да как не знать,
была тогда средь нас и знать,
да и нечистый бал свой правил...
Твои ж старанья и заботы
плоды нечасто принесут -
неправедный свершится суд,
и ты уходишь за ворота...
Бывало, счастье улыбнется,
когда случались чудеса,
и ход фортуны колеса
пусть и со скрипом — повернется.
Я вспоминаю о хорошем -
о благодарности людской,
пусть за заботы день- деньской
тебе не хлопали в ладоши...
А с адвокатской той трибуны
и в те далекие года
звенели всё же иногда
души таинственные струны...
Известный ленинградский адвокат, коммунист, ветеран войны. Соавтор ставших классикой «Судебных речей советских адвокатов», Госюриздат, 1960 г.
«Родился в 1922 году в Харькове, где и вся родня жила до войны, а после никого не осталось, все сгинули в душегубках... В войну командовал зенитной батареей в Ленинграде, одно время батарея стояла на пляже Петропавловки. Там он познакомился с женой Антониной Николаевной, она подносила снаряды к батарее в звании сержанта, а он был старшим лейтенантом, потом капитаном. После войны съездил в Харьков, узнал о судьбе родных, вернулся в Питер, по рассказам жены, замкнутым. И никогда не говорил о Харькове. Закончил Ленинградский университет имени Жданова в
А в работе был трудоголик. Бывало, в Новый год сядем за стол в 11, а он пишет что-то за соседним столом. В 23.50 подойдет к столу, поднимет бокал шампанского, посидит для порядка с полчаса — и снова за свой стол к своим бумажкам. Работал в Василеостровской юридической консультации».
Скончался в 1985 году
Автор благодарен Ю.Нестерову и Я.Цукерману за предоставленные сведения о М.С.Драбкине.